Рукописная тетрадь гиппиус под знаком девы

Читать книгу - Зинаида Николаевна Гиппиус - Том 3. Алый меч

Гиппиус Зинаида Николаевна ([email protected]); Год: ; Обновлено: 05/09/ . .. И все-таки я пыталась иногда раскрывать мои тетради, пока, к весне 19 На рукописи прегадкая надпись -- просьба Черткова "ничего отсюда не . знаком тройственную линию на-шего политического консерватизма, мы. возможности изданий на правах рукописи, искусствовед, поэт-дилетант, . Я люблю ее, деву-ундину, Недатированное шуточное стихотворение поэта и литературоведа Василия Васильевича Гиппиуса (), вписанное в Комаровский был знаком с Ахматовой и Гумилевым по Царскому Селу и. З. Н. Гиппиус крайне враждебно приняла Октябрьскую социалистическую В рукописной тетради Гиппиус "Под знаком Девы" датировано "Июль

Гоголь имел там много знакомых между крестьянами. Когда у кого из них бывала свадьба или другое что, или когда просто выгадывался погодливый праздничный день, то Гоголь уж непременно был. Учился же Гоголь совсем не замечательно. От профессора русской словесности Никольского получал постоянно тройку [Отметки Гоголя у П. Никольского колебались между тройкой и четверкой по четырехбалльной системе. Особенно плох был Гоголь по языкам. Классы языков составляли тогда у нас три особые, независимые от других классов отделения, которые студенты всех курсов проходили по мере успехов.

Гоголь окончил курс гимназии, но по языкам не дошел до 3-го отделения. Его отметки по франц. Впоследствии Гоголь свободно читал хотя и плохо говорил по-французски; немецкий язык знал хуже.

«Год войны» (). Зинаида Гиппиус. Дневники

Впрочем, нужно сказать правду, Гоголь любил чтение книг и особенно любил самые книги… Н. Никольский, коллежский советник и старший профессор российской словесности в Гимназии высших наук кн. Происходя из духовного звания, П. Несмотря на то, что в литературе и философии он был решительный старовер, нам, собственно, оказал он много пользы своею доступностью, добросердечием, наконец, самою оппозициею современным эстетическим направлениям.

Он спорил с нами, что называется, до слез, заставляя нас насильно восхищаться Ломоносовым, Херасковым, даже Сумароковым; проповедывал ex cathedra [С высоты кафедры. Он марал их нещадно, причем мы не могли довольно надивиться изворотливости его от природы острого ума. В конце лекции П. Чайльд Гарольдов и Онегиных можно было встречать не только в столицах, но даже у нас в гимназическом саду.

Зингер открыл нам новый, живоносный родник истинной поэзии. Любовь к человечеству, составляющая поэтический элемент творений Шиллера, по свойству своему прилипчивая, быстро привилась к нам — и много способствовала развитию характера многих.

До Зингера обыкновенно на немецких лекциях отдыхали сном послеобеденным. Погодиным при участии кружка московских романтиков Шевырева, Вл. Одоевского, Титова и др. Декорации 4 перемены сделаны были мастерски и даже великолепно. Прекрасный ландшафт на занавесе довершал прелесть. Освещение залы было блистательное. Музыка также отличилась; наших было 10 человек, но они приятно заменили большой оркестр, и были устроены в самом выгодном, в громком месте. Севрюгин — учитель пения в Гимназии высш.

Пиесы, представленные нами, были следующие: Из воспоминаний школьных товарища Гоголя [У Шенрока не назван; вероятно — К. Мы с Гоголем и с Романовичем [Вас. Одна из рекреационных зал они назывались у нас музеями представляла все удобства для устройства театра. Зрителями были кроме наших наставников соседние помещики и военные расположенной в Нежине дивизии. В их числе помню генералов: Дибича брата фельдмаршалаСтолыпина, Эммануэля.

Все были в восторге от наших представлений, которые одушевляли мертвенный уездный городок и доставляли некоторое развлечение случайному его обществу. Видал я эту пьесу и в Москве, и в Петербурге, но сохранил всегда то убеждение, что ни одной актрисе не удавалась роль Простаковой так хорошо, как играл эту роль шестнадцатилетний тогда Гоголь.

Не менее удачно пятнадцатилетний тогда Нестор Кукольник, худощавый и длинный, играл недоросля, а Данилевский [Ал-др Семен.

Благодаря моей необыкновенной в то время памяти доставались мне самые длинные роли, Стародума, Эдипа и. Пашкова [Со слов Тим. Гоголь и Прокопович — задушевные между собою приятели — особенно заботились об этом и устраивали спектакли.

Играли пьесы и готовые, сочиняли и сами лицеисты; Гоголь и Прокопович были главными авторами и исполнителями пьес. Гоголь любил преимущественно комические пьесы и брал роли стариков, а Прокопович трагические. Вот однажды сочинили они пьесу из малороссийского быта, в которой немую роль дряхлого старика-малоросса взялся сыграть Гоголь. Настал вечер спектакля, на который съехались многие родные лицеистов и посторонние. Пьеса состояла из двух действий; первое действие прошло удачно, но Гоголь в нем не являлся, а должен был явиться во втором.

Публика тогда еще не знала Гоголя, но мы хорошо знали и с нетерпением ожидали выхода его на сцену. Во втором действии представлена на сцене малорусская хата и несколько обнаженных деревьев; вдали река и пожелтевший камыш.

Возле хаты стоит скамейка; на сцене никого.

  • Старая дева: 83 книги - скачать в fb2, txt на андроид или читать онлайн
  • Аукционы букинистики
  • Журнальный зал

Вот является дряхлый старик в простом кожухе, в бараньей шапке и смазных сапогах. Опираясь на палку, он едва передвигается, доходит кряхтя до скамейки и садится. Вместе воскреснем, за гранью таинственною, Вместе,- и ты, и я! НоябрьСПб А. Все это было, кажется, в последний, В последний вечер, в вешний час И плакала безумная в передней, О чем-то умоляя.

Потом сидели мы под лампой блеклой, Что золотила тонкий дым, А поздние распахнутые стекла Отсвечивали голубым. Ты, выйдя, задержался у решетки, Я говорил с тобою из окна. И ветви юные чертились четко На небе - зеленей вина. Прямая улица была пустынна, И ты ушел - в нее, туда Я не прощу ей -. Он смотрел вдоль улиц длинных, В стекла запертых дверей. Он искал своих невинных Потерявшихся детей.

Все - потерянные дети,- Гневом Отчим дышат дни,- Но вот эти, но вот эти, Эти двое - где они? Кто сирот похитил малых, Кто их держит взаперти?

Я их знаю, Ты мне дал их, Если отнял - возврати Покрывало в ветре билось, Божьи волосы крутя Не хочу, чтоб заблудилось Неразумное дитя В покрывале ветер свищет, Гонит с севера мороз Никогда их не отыщет, Двух потерянных - Христос.

Темен лик Его суровый, Очи гневные светлы. На веревке, на пеньковой, Туго свитые узлы. Волочатся, пыль целуют Змиевидные концы Он придет, Он не минует, В ваши храмы и дворцы, К вам, убийцы, изуверы, Расточители, скопцы, Торгаши и лицемеры, Фарисеи и слепцы! Вот, на празднике нечистом Он застигнет палачей, И вопьются в них со свистом Жала тонкие бичей.

Хлещут, мечут, рвут и режут, Опрокинуты столы Будет вой, и будет скрежет - Злы пеньковые узлы! Но сверкает ярче молний Лик идущего Христа. Но вас, Иуды, вас, предатели, Я ненавижу больше.

Со страстью жду, когда изведаю Победный час, чтоб отомстить, Чтоб вслед за мщеньем и победою Я мог поверженным - простить. Но есть предатели невинные: Странна к ним ненависть моя Ее и дни, и годы длинные В душе храню ревниво. Ревниво теплю безответную Неугасимую свечу. И эту ненависть заветную Люблю Пусть к черной двери искупления Слепцы-предатели идут Не мне отмщение, Не мой над ними будет суд. Мне только волею Господнею Дано у двери сторожить, Чтоб им ступени в преисподнюю Моей свечою осветить.

Он ушел, но он опять вернется. Он ушел и не открыл лица Что мне делать, если он вернется? Он говорил что-то Поле, наклоняясь к ней, потому что ее голова была ему едва по плечо, а у Поли было опять такое же странное, светлое лицо, как вчера. И опять это лицо мне не понравилось, как не нравился тягучий голос, которого я совсем не узнавал.

Я пристально рассматривал Полиного знакомца. У него был нос граночками, не совсем круглый, очень открытые, выпуклые глаза, голубоватые, и губы треугольником, большие и чрезвычайно розовые. Губы эти шли сильно вперед, а на верхней рос беловатый пух, светлее кожи. Такой же пух был кое-где и на щеках, которые неприятно круглились, точно налитые.

Заметив, что я на него так пристально смотрю, он приподнял фуражку и произнес, слегка улыбаясь: Знаете, где мы с вами были, бабушке депешу отправляли, еще машинка стучала: Никогда она не говорила со мной так, точно с двухлетним младенцем. И я догадался, что она опять обо мне совсем не думает, как будто меня нет и не.

Весьма интересно для развитого человека. Голос у Мелентия был довольно приятный, говорил он точно с легкой насмешкой. Я ничего не ответил и продолжал следить за ним глазами. Он опять заговорил с Полей, и так тихо, что я, даже прислушиваясь, не мог ничего разобрать, особенно за стуком колес. Мелентий простился с нами не у самого дома, а за углом. Это мне показалось странным, но я ничего не сказал.

Поля все время заговаривала со мной, но я отмалчивался: За чаем я молчал. И голова болела немного, и ожидание измучило.

Александр Блок

Из окон ее теперь, не видно, а вот пойди с Полей на двор, или по площади пройдитесь — погода прекрасная. Поля торопливо и рассеянно стала меня одевать. Хорошо, коли кто встретится, проводить попросим… Ночь была темная, ясная, и вверху, должно быть, все звезды казались крупными. В ту секунду, как я вышел на улицу и нечаянно увидал кусок темно-синего неба, я уже твердо знал, что буду делать. Я решил не смотреть на комету. Мне казалось, что если я ее не увижу, то она со мной ничего не сделает.

И все силы мои были направлены на то, чтобы не увидать ее как-нибудь нечаянно и чтобы при этом никто не заметил, что я на нее не смотрю. Мы пересекли улицу и прошли за угол, на площадь. Батюшки, полнеба хвостом-то покрыла! Нет, уж это знамение, тут и спориться нечего! Я обратил лицо к небу и закрыл. Мне казалось, что комета пронизывает лучами мои веки, но, вероятно, это был свет от фонаря, около которого мы стояли.

Я знал, что стоит мне открыть глаза, и я увижу. И все будет кончено. Я скользнул взором по земле и тотчас же увидал около Полиной юбки высокие сапоги и полы черного распахнутого пальто.

Я понял, что это опять Мелентий. Мы пошли все. Мелентий громко рассуждал о комете, спросил меня о чем-то — я ему ответил, глядя. Потом он стал говорить с Полей, а я слушал, как стучит сердце, и мучился, удерживая себя от взора наверх. На поворотах я совсем закрывал глаза и несколько раз чуть не упал. Подъезды и лестницы, казалось, отражали ее лучи.

Гиппиус Зинаида Николаевна - Стихотворения

Тогда я думал в отчаянии, что все равно все кончено, что уж лучше я посмотрю. Но в последнюю секунду решимость овладевала мной, и я даже рукой плотно прикрывал глаза, уже не заботясь, что заметит Поля. Она, впрочем, совершенно забыла обо.

Я вздохнул свободно на лестнице. Перед самой дверью Поля вдруг остановилась. Это очень хорошо, что они нас провожали, потому что мало ли ночью на улицах… А только вы все-таки не говорите: Я взглянул на нее с изумлением и сказал: Мама спросила меня, понравилась ли мне комета и где мы так долго пропадали.

Я сказал, что очень понравилась, и покраснел, потому что солгал. V На другой день и на третий я не пошел в пансион: Верно, простудился тогда вечером. Небо опять заволоклось тучами, шел дождик, ночи стояли такие черные, что даже едва огни фонарей были видны из окон.

Угловая комната выходила на площадь. Я сидел на подоконнике и смотрел на низкие, быстро бегущие тучи. Смеркалось, и небо еще посерело.

Мне было скучно и гадко, и в теле был какой-то стыд, и я все думал и не мог решить, почему я —. Много же людей, но все они — не я, а я именно я, а я — это совсем особенное… И только. Я не знал, что именно изменилось; я чувствовал только, что мы с ней стали чужими и далекими, ненужными друг другу. И мне делалось злобно и досадно, когда я начинал думать об. Кто-то тихо вошел в комнату. Я обернулся и увидал Полю. Она подходила с виновато-радостным лицом.

Я хотел рассердиться, но она улыбалась, кивала мне головой и шептала: Папы и мамы не было дома. Сильно темнело, но огня нигде не зажигали. Поля с торжествующей и хитрой улыбкой вела меня по всем комнатам.

Мы миновали переднюю и вошли в девичью. Навстречу, из-за стола, покрытого белой скатертью и освещенного ярко стенной лампой, поднялась высокая фигура Мелентия. В стороне я увидел кухарку Степаниду и недавно нанятую горничную Феклушу, пожилую девушку. Вот, я осмелился… из уважения к вашим успехам по учению… И как Пелагея Дмитриевна мне говорила, что вы обожаете писать… Позволю себе преподнести.

Мелентий протягивал мне тоненькую точеную ручку для пера, костяную, красную с белым. Ручка вся была из навинченных шишечек и лепешечек, то красных, то белых. Кроме нее, Мелентий держал еще тетрадь в бумажном переплете с золотыми выпуклыми разводами и с наклеенной овальной картинкой — розаном — посередине. Я взял ручку и тетрадь, покраснел и сказал спасибо.

Но случайно я посмотрел на Полю: В зале было совсем темно. Я пробирался опять туда же, в угловую. Пробежав залу и гостиную, я пошел тише и медленно, думая о Поле, о том, какие у нее сейчас были глаза, когда она смотрела на ручку и тетрадку, я подошел к окну и взглянул вверх. Там перед вечером ползали серые тучи, и я глядел, какие они низкие и тяжкие. Но теперь туч не. Иссиня-черное небо, чистое и холодное, расстилалось перед окном.

И прямо на меня с этого неба смотрела пышная и кроткая, бледно-золотая звезда. Полоса прозрачного, беловатого света, расширяясь и ослабевая, ниспадала от нее к горизонту, не прямо, а легко и воздушно округляясь. И сквозь это молочное, тонкое, как пар, покрывало видны были чуть-чуть другие, маленькие, мерцающие звезды. До боли прижимая к груди тетрадку, я смотрел, не отрывая глаз, на комету.

И чего я боялся? Зачем бежал и отвертывался от нее? Вон она какая, широкая, тихая… Нет в ней никакого худа, и не может. Милая, и далеко она как, я знаю, что далеко, а чувствую, точно она со мной… Я опять вспомнил Полю. Она плакала сейчас, боясь, что мне не понравятся Мелентьевы подарки. Мне захотелось на минуту, чтобы ей так же было хорошо, если это можно, как мне.

Я долго смотрел в глаза бледно-золотой звезде и плакал. VI Мать решила не посылать меня больше в пансион. Ей казалось, что это дурно влияет и на мой характер, и на здоровье. Целые вечера я проводил без огня, на окне в угловой, следя за кометой. Я знал, что она скоро уйдет, но не огорчался. Я пока буду о ней думать, а потом она вернется. Через много лет, правда, но не все ли равно?

Вернется — и опять уйдет, и опять вернется. Я не боялся, что разлюблю комету, как раньше многое разлюблял. Я знал, что ее — не разлюблю. Только облачные ночи печалили. Они совсем напрасно отнимали у меня комету. Она была пока здесь, но невидная сквозь облачный слой. Мама сказала мне, что Поля выходит замуж и что завтра будет обручение. Это поразило меня глубоко и казалось мне совершенно непонятным. Я забыл, как жалел и ее, и тетрадку с ручкой в тот вечер, когда в первый раз увидал комету.

Опять это мне казалось противным и досадным, главное — Мелентий, за которого она и выходила замуж. Ходила за мной, любила меня, вдруг явился какой-то Мелентий, и Поля, которая вечно была моя, скачет к этому мерзкому Мелентию.

Я ревел от злости целое утро, уткнувшись в подушку. Я думал, что Поля, увидав мое расстройство, откажется от Мелентия. Но она ходила за мной красная, смущенная, огорченная, всячески утешала меня, но и не подумала отказаться. После завтрака пришла мать, а Поля куда-то исчезла. Мама села около моей постели и сказала серьезным голосом: Я повернул к ней лицо. Только согласись, что это гадко с ее стороны. Ну, я могу еще понять, ну пусть она любит Мелентия, но замуж-то к чему?

Нет, мама, как ты себе хочешь, а Вася пансионский правду говорил, что все женщины, во-первых, злы, а во-вторых, глупы. Объясни мне это раз навсегда.

Как она его любит? Ведь все можно объяснить. Не любит же она его, как меня, или как я. Мы с тобой всегда вместе, а Мелентий для нее вдруг взялся, вот как, помнишь, у меня обезьянка была, я обезьянку любил? Тут я покраснел, потому что думал о комете. Потом еще было… Так вот она Мелентия?

Ну, а замуж-то зачем? Мама немного подумала и наконец сказала: Я тебе объясню, как сама понимаю, старайся вникнуть. Положим, Поля любит Мелентия, как ты любил и кувшинчик, и черную голову. Но только у взрослых к такой любви примешивается еще инстинкт, то есть бессознательное желание покоряться законам природы.

Природа велела, чтобы животные и люди имели детей, которые будут жить после их смерти. И вот, взрослый человек или животное, у которых тело выросло и способно рождать детей, бессознательно стремится угодить природе.

Поэтому Поля и хочет выйти замуж, то есть жить вместе с Мелентием, чтобы иметь детей, хотя, может быть, она об этом и не думает. Я слушал, не сводя глаз с маминого лица. Так это для инстинкта? А любовь как же? А как же, если любовь, то совсем не хочешь этот предмет или человека себе иметь?

С инстинктом, и чтобы самому, чтобы себе иметь, поближе? И непременно другую женщину, чтобы детей? О мама, как это плохо! Я не хочу вырасти! Законов природы нельзя переменить, и если ты теперь и любишь, это природе ненужно.

Это так, несерьезно, проба… Другие дети и совсем не любят такой любовью, как. Мне было больно и страшно как никогда, но я не плакал. Я смотрел на маму, хотел спрашивать ее еще и еще, потому что я все-таки не понимал, но не спрашивал.

Мне казалось, что она меня обидела. И не все ли равно? Она — взрослая, она думает и чувствует иначе; вон она мою любовь, потому только, что я не хочу ничего себе, называет несерьезной. Пусть я останусь совсем. А взрослые пусть женятся, забирают себе, кого любят, покоряются законам природы… Пусть. Я тихо опустил голову на подушку и закрыл. Мама еще что-то говорила мне, потом, думая, что я хочу уснуть, поцеловала меня в голову и вышла. Вечером было Полино благословенье. В девичью набралось видимо-невидимо народу.

Соседские горничные пришли в таких ярких платьях, что больно было смотреть. Девичью, большую комнату, осветили четырьмя лампами и еще свечами. Мелентий привел только одну свою родственницу, старую, с престрашным лицом.

Казалось, что она все время смеется, а в сущности это у нее верхний клык был слишком длинен и ложился на нижнюю губу. Зеленое платье, шелковое, обшитое черными шнурочками, противно шумело. Принесли образа и к углу, вкось, положили коврик.

На коврик стали рядом на колени Поля и Мелентий. Мелентий был в совсем новом, длинном, черном сюртуке, и подошвы сапогов, я видел, у него совсем чистые.

Он и Поля вместе наклонили головы. Полина голова черненькая, с заложенной кренделем косой, а у Мелентия на стриженом беловатом пуху прыгали от свечей золотые искорки. Торчали большие розовые уши. Мне сзади было не видно, но все казалось, что он смеется. Полино лицо было серьезно и щека одна очень красная.

Я заметил на Поле серое платье с широкими атласными полосами, то, которое она долго не хотела шить. Я горько усмехнулся про.

Небось теперь сшила для Мелентия. Ну и пусть любит, как ей приказано. Благословляли образами многие, мама. Это продолжалось не очень долго, Мелентий и Поля встали, коврик унесли, все заговорили. Поля поцеловала родственницу Мелентия с зубом, и мне на минуту стало страшно за Полю. Потом все, громко разговаривая и смеясь, стали усаживаться за длинный стол, где были наставлены стаканы, бутылки и всякие угощения.

Особенно близко от меня стояла тарелка с толстыми американскими орехами, которых я терпеть не. В углу на табурете я заметил скрипку, завернутую в тряпку. Мне сказали, что будут потом танцевать. У Поли щеки становились все краснее, и рот никак не мог не улыбаться. Мелентий сидел около нее и все что-то шептал ей на ухо. Мама взяла меня за руку и увела в комнаты, сказав, что мы только мешаем веселиться. Поля, взволнованная, выбежала за нами.

Витя посидит в детской, а в свое время ты придешь уложить его спать. Мама уехала в гости, я остался. В девичью мне идти не хотелось. Я отдернул занавес и взлез на окно. Небо опять было чистое, очень далекое и очень холодное. Комета стояла низко, точно со стремительностью падая на землю.

Расширяющаяся вверх полоса света казалась прозрачнее и торжественнее. Комета как бы летела ко мне, всегда оставаясь. И мне чудилось, что я издали чувствую ее блестящий холод. Из-за плотно притворенных дверей, с другого конца дома, едва доносились ко мне оборванные, редкие, жалобно-тихие звуки скрипки, такие неслышные, что я не знал, когда они начинаются и когда прекращаются.

Медленно она менялась, из бледно-золотой делалась кровавой, и опять светлела и кротко золотилась. Она казалась мне узлом всего, что есть на свете. Поля пришла укладывать меня спать. Я улыбнулся ей сквозь слезы и, когда она, укрывая меня одеялом, наклонилась ко мне, крепко обнял ее, прижался к ее горячему, радостному лицу. Она часто дышала, и дыхание приподнимало ее платье с атласными лиловыми полосами.

Вся она была теплая, неспокойная, живая. Пряча лицо в подушки, я старался удержать уже другие слезы и все шептал про себя: Комета удалялась от земли, бледнея, я знал, что ей нужно уйти надолго в непонятные пространства, и я радовался за нее, что она такая легкая и будет там, где я никогда не. Ведь я знал, что она вернется. Она показалась мне сразу уменьшившейся, когда я увидал ее после двух облачных вечеров.

Бледная, маленькая, она была мне еще милее. С ласковой, грустной радостью я прощался с нею. Она все равно есть, только мои глаза не будут ее видеть, а потом она вернется. Полю я несколько раз видел с заплаканными глазами. Она отвертывалась от меня, не хотела, чтоб я заметил. Я удивлялся, но ни разу не спросил, о чем она плакала.

Читать книгу - Зинаида Николаевна Гиппиус - Том 6. Живые лица

Когда мы с ней гуляли — в пансион я больше не ходил — она молчала все время. Мелентия мы не видели. Целый день шел холодный дождь, иногда со снегом. Ветер и теперь, когда мы собрались к чаю, стучал в черные окна. Говорили, что наша река разлилась и через мост не ездят. Я сидел молча и смотрел на огонь. Чаю мне не хотелось. Отец, по обыкновению, был сумрачен и курил толстую сигару. Мама перелистывала какую-то книжку. Я смотрел на мамино склоненное лицо, на короткий черный завиток около уха, на руку с тремя кольцами, свободными на безымянном пальце, и думал о том, что и завиток, и рука, и кольца мне несказанно привычны, близки и милы, так близки, что и понять нельзя, а между тем все-таки она — не я, а один я — я, и могу я смотреть на нее, а не из нее, и в этом вся разница.

Я понимал, что это так, но отчего так и что это значит — я не умел понять, тосковал и сердился. Феклуша принесла кипящий самовар с живым белым паром над. В эту минуту из девичьей ясно послышался не то крик, не то сорвавшийся плач — и сразу смолк, точно дверь притворили. Я не узнал голоса, он был незнакомый и дикий. Феклуша усмехнулась, показав некрасивые зубы.

Но, однако, чрезвычайная подлость. В эту секунду крик опять повторился, но тише. И отец прибавил в дверях, обращаясь к маме: Ведь неинтересны эти истерические вопли.

И до кухонных трагедий мне дела мало. Мама тотчас же встала и ушла, притворив двери. Я не смел шевельнуться и, замирая от страха, соображал: Мелентий обманывал ее, не любил и жениться не хотел, потому что женат.

А она его хотела, а он ушел… Как же теперь будет? У нее были тревожные и жалкие. Я тихонько спросил ее, так ли все, как я понял. И как это мы раньше о нем не догадались разузнать? Простить себе не могу. И полюбится же эдакий молодец! Полю жалко, но она не глупая девушка: Ты, сделай милость, уж не трогай ее, не расспрашивай ни о.

Я послушно встал и пошел в детскую. Я деятельно желал, чтобы Поля не приходила сегодня ко мне, потому что всегда немного боялся людей, у которых сильное и острое горе.

Я помнил, как в нашем доме умер дядя Володя. Дядя Володя казался мне приятным, ему было так спокойно и удобно, но тети Лизы я долго боялся: И не знал, жалости ли к ней боюсь, или ее самой. Я робко взглянул на. Она, к удивлению, показалась мне совсем спокойной: Опухшие веки она не подняла. Она делала все, как обыкновенно, даже сказала мне что-то о моих ботинках, и я не заметил перемены в ее голосе.

На секунду, как это бывает, мне стало даже досадно, что я ее жалел напрасно, и большого горя никакого нет, но сейчас же я просто успокоился, сказал себе, что это хорошо, и заснул. VIII Часы в столовой били раз, два… Я стал считать, насчитал десять ударов, вскочил и сел на постели.

В окна смотрел мокрый, низкий свет осеннего дня. Я проспал до десяти часов, и никто не разбудил меня! Глубокая тишина царила в доме. Я прислушался, и мне стало страшно от тишины: Пролежав несколько времени лицом к стене, я не выдержал, обернулся и опять закричал громче: Послышался наконец стук двери, мелкие шаги, и в комнату вошла Феклуша. Она молча налила воды в умывальник и поставила мои ботинки около постели. Феклуша не сразу ответила: Она нередко ходила на плот, который был от нас близко, и я успокоился.

Но потом, раздумавшись, быстро спросил: Я стал торопливо, кое-как, одеваться. Сердце билось и дрожало, и я бессмысленно повторял про себя: Часы медленно и громко стали бить одиннадцать. Лицо у мамы было непривычное, на бледной щеке стояла слеза, руки дрожали. Не ожидая моего вопроса, она сказала: Мама села в кресло, устало опустив руки.

Ей говорили, что вода высокая, на плоту скользко и мокро… Феклуша и Анисья обе уверяют, что говорили. Но она все-таки пошла. Когда она упала, скоро заметили и вытащили, но она уже умерла.

Доктор и теперь здесь, но помочь ей. Может быть, и нарочно. И не хочешь — а все думается, что нарочно, с горя. И как ее пустили! Да что это… Я растерянно лепетал какие-то слова, цепляясь за мамино платье. Никакие силы не могли меня заставить поверить в эту минуту, что Поля точно умерла. Мама молча взяла меня за руку и повела в девичью. Я дрожал и удерживался от дрожи.